Переведено на:
Речи и интервью
«Хотелось бы надеяться, то не все потеряно»
Интервью Джона Байерли газете "Санкт-Петербургские ведомости"
Выпуск № 165 от 04.09.2008
Новый посол США в России Джон Байерли принимается за работу при весьма сложных обстоятельствах
Анастасия ДОЛГОШЕВА
Приезд в Петербург нового посла США в России Джона Байерли совпал с принятием обращения Совета Федерации и Госдумы к президенту Дмитрию Медведеву с просьбой признать независимость Абхазии и Южной Осетии. Сейчас это состоявшийся факт. Позиции России и США по этому вопросу известны, и официальные лица выскажутся еще не раз. С господином Байерли наш обозреватель Анастасия ДОЛГОШЕВА беседовала «неофициально» и задавала вопросы, на которые можно отвечать не «от лица страны», а «от себя лично». Однако тема нынешнего противостояния наших государств все же была затронута.
– Господин Байерли, вы уже дважды работали в посольстве в Москве. Первый раз – в 1983 – 1985 годах. Вы застали перестройку?
– Я работал в Москве как раз накануне прихода к власти Михаила Горбачева. Основные перемены были еще впереди, но уже тогда было ясно, что эти перемены назревают, что они неизбежны, – это витало в воздухе. Однако, какими будут эти перемены – ясно еще не было.
– Говорят, что вы не верили в возможность распада Советского Союза...
– Я бы сформулировал иначе: распад Советского Союза оказался неожиданностью даже для большей части советского руководства. И, конечно, та быстрота, с которой это произошло в конце 1980-х – начале 1990-х, привела в изумление большую часть мира. Но я отношу себя к тем, кто надеялся на лучшее будущее для России, и Россия сейчас подошла к этому будущему, после многих испытаний.
– Второй раз вы работали в российском посольстве спустя ровно 20 лет. Каково это – служить «на том же месте, но в другой стране»?
– Это была уже совсем другая манера, другой характер работы. Когда мы встречались с нашими коллегами в советские времена, мы, как правило, сидели по разные стороны стола, и шел обмен мнениями. В 2003 – 2005 годах мы зачастую сидели по одну сторону стола, работали над одними и теми же документами, пытаясь найти решения не только для наших двусторонних отношений, но и в отношении всего мира.
– Наконец, третий приезд – уже в качестве посла. Ваш предшественник Уильям Бернс в интервью нашей газете сказал, что американскому дипломату на службе в России он посоветовал бы лучше слушать собеседника. Вам, наверное, давать такие советы излишне – вы и так давно работаете в нашей стране.
– С Бернсом я знаком много-много лет, я глубоко уважаю его как дипломата и считаю своим другом. И на своей предыдущей работе (в качестве посла США в Болгарии. – А. Д.) я наблюдал за его деятельностью в России и видел, как ему удавалось выстраивать мосты диалога.
Я согласен с тем, что значительная часть успеха работы дипломата – в умении слушать, в умении понять точку зрения тех, с кем вы разговариваете – и донести эту точку зрения до тех, кто вырабатывает решения в Вашингтоне.
– Как-то так получается, что высокопоставленными американскими дипломатами в России становятся те, кто учился в Ленинграде. Вы – из их числа. Легко ли было молодому американскому студенту попасть в Ленинград?
– (переходя на русский, совершенно без акцента. – А. Д.) Да, это было легко, даже в 1970-х годах, потому что тогда существовала великолепная программа по обмену студентами. Я участвовал в этой программе и, получается, начал свою карьеру, как и многие мои коллеги, именно в Ленинграде в ЛГУ на филологическом факультете. Мы жили в общежитии, вместе с советскими товарищами по комнате, так что это способствовало не только лучшему изучению языка, культуры, истории, но и просто с человеческой точки зрения мы лучше друг друга понимали.
– Какое событие запомнилось с тех времен?
– Наверное, я больше всего запомнил первую русскую зиму. Я просто не ожидал такого! Как говорится, на собственной шкуре испытал то, о чем читал в русских книгах и мог только догадываться, что такое «русская зима».
– Мы теперь и сами не очень представляем себе, что такое «русская зима». А с тех времен у вас остались ленинградские знакомства?
– Конечно, наверняка мои бывшие приятели сейчас живут и работают в Петербурге. Но, к сожалению, я давно уже потерял с ними связь.
– Вы ведь учились примерно в то же время, что и Путин...
– Я знаю, что филологический факультет находился почти рядом с юридическим факультетом, так что могли и пересекаться. Точно не знаю... Но – может быть...
– Когда обсуждались кандидатуры на пост посла США в России, о вас уже вовсю ходили слухи. Во-первых, правильно ли говорить, что ваш отец, Джозеф Байерли, был красноармейцем, или это надо писать в кавычках?
– Правильнее сказать, что мой отец принадлежал к числу немногих американцев – а может быть, он единственный американец, – которым довелось служить не только в американской армии, но и в Красной Армии во время войны с нацизмом. Он был в числе парашютистов, которые высадились в Нормандии в «день Д», но скоро попал в плен и провел полгода в концентрационном лагере. Он дважды бежал, дважды был пойман, на третий раз побег удался, и он добрался до советской танковой группировки Второго Белорусского фронта – это было на территории Польши.
Он воевал вместе с советскими солдатами несколько дней или несколько недель – мы точно не знаем, был ранен и оказался в госпитале. Ему повезло: маршал Жуков проводил инспекцию в этом районе и слышал, что в местном госпитале лежит американский солдат, который воевал вместе с советскими солдатами. Маршал Жуков дал моему отцу сопроводительное письмо, с помощью которого отцу удалось вернуться в Америку (через Москву) в феврале 1945 года.
– Второй из слухов. Вы действительно встречались с нашим героем Алексеем Маресьевым?
– Да, совершенно точно. Я встречался не только с Маресьевым, но и с генералом Батовым, это было в 1979 году. Маресьев подарил мне книгу «Повесть о настоящем человеке» с дарственной надписью, книгу я сразу же прочитал. Этой встречи я никогда не забуду, никогда.
– Как ваш отец воспринял то, что вы занялись изучением России? Он ведь очень долго не рассказывал вам о своей службе.
– Да, он долго не рассказывал нам о своем военном опыте. Он считал, что это слишком страшно – это не то, о чем надо рассказывать детям. Но когда я начал заниматься Россией, бывать здесь, это стало большой его гордостью. Это дало ему возможность самому вернуться в Россию, встретиться с героями и даже получить медаль из рук Бориса Ельцина. Мне часто говорят: «Вы открыли своему отцу многие двери в России». Это не так: мой отец открыл мне гораздо больше дверей здесь.
– О жизни вашего отца написана книга. Что больше всего вас в ней потрясло?
– Потрясла история пыток в гестапо. Потому что он никогда не рассказывал нам об этом, никогда.
– Еще один слух: правда ли, что вы знаете наизусть «День Победы»?
– (по-русски. – А. Д.) Не только. Я знаю «Охоту на волков» Высоцкого. А как же! Я ведь работал гидом на американских выставках по линии культурного обмена, а человеку, который долго жил в России, изучал русскую культуру, не знать хотя бы несколько песен Высоцкого было бы грех.
– Извините, насчет водки. Говорят, вы ее пьете по-русски, то есть не разбавляете.
– Ну больше всего я предпочитаю бурбон. Но когда я пью водку, я пью из рюмочки, без льда.
– Интервью предполагалось неофициальное, но все же: вам доводилось когда-либо приниматься за новую работу при столь же сложных обстоятельствах? Я имею в виду наши разные позиции в отношении Грузии.
– Я работал в области российско-американских отношений большую часть моей жизни. И видел много периодов, когда было не менее острое противостояние. Но важно помнить, что мы, Россия и Америка, несем более высокую ответственность, потому что это касается стабильности не только в наших странах, но и стабильности во всем мире. Так что, думаю, мне на этом посту придется сейчас работать весьма напряженно.
Из-за известных событий некоторые последствия (какие именно – пока неясно) в наших двусторонних отношениях, несомненно, будут. Мы очень сожалеем о том, что действия, которые сейчас предпринимает Россия, делают более трудными взаимоотношения не только России и Соединенных Штатов, но и отношения России с другими странами.
Мы были глубоко встревожены решением России признать независимость Южной Осетии и Абхазии. Мы не считаем это решение конструктивным, поскольку оно нарушает территориальную целостность Грузии и противоречит предшествующим соглашениям, достигнутым в отношении Грузии, включая резолюции ООН, которые еще совсем недавно Россия также поддерживала.
Но вообще я полагаю, что история российско-американских отношений – это история успешного продолжительного сотрудничества с короткими периодами напряженности. Сейчас, когда мы, несомненно, переживаем один из таких напряженных периодов, нам важно помнить, что русские и американцы продолжают вместе работать в космосе, что мы продолжаем сотрудничать в области нераспространения ядерного оружия, в борьбе с терроризмом. Хотелось бы надеяться, что не все это потеряно. Но труднее будет продолжать, как раньше.
– В чем ваши первоочередные задачи как посла США?
– Задача каждого дипломата – продвигать и защищать интересы своей страны. Но, продвигая интересы своей страны, желательно найти точки соприкосновения или общие взгляды со страной, где работаешь. Вот как раз эта задача теперь выглядит сложнее.
– Несколько слов о вашей семье...
– Я счастливо женат уже 25 лет. Моя жена тоже дипломат, тоже специализируется на России, очень хорошо говорит по-русски. У нас две дочери: одна учится в колледже в Соединенных Штатах, а другая будет учиться в средней школе в Москве. Они немного владеют русским языком.
– А вы на русский переходите, когда начинаете говорить о своей юности?
– Знаете, я даже не обращаю внимания, когда перескакиваю на русский язык. Из всех иностранных языков, которые я знаю, русский оказался, кстати, не самым трудным. Дело в том, что я начал учить его в 18 лет. А вот чешский оказался сложнее: за него я принялся, когда мне было уже за сорок.
