Тексты выступлений
Выступление д-ра Генри Киссинджера на международной научной конференции «Двухсотлетие российско-американских отношений»
Спасо-Хаус, Москва
08.11.2007
Уважаемый г-н Посол, дамы и господа! Я очень волнуюсь, находясь здесь. Последний раз я выступал с этой трибуны в июне 1974 года. Я часто бывал в посольстве в Москве, но не в этом зале. Это было за месяц до отставки Президента Никсона. На тот памятный ужин собрались почти все члены Политбюро. Среди них был и Брежнев. Несмотря на все изменения, произошедшие с тех пор, главный вопрос в тот период был, по сути, таким же, как и в наши дни: возможности для совместных действий России и Соединенных Штатов в нашем ядерном мире.
Многое изменилось с тех пор. Я очень рад видеть сегодня в этом зале многих российских товарищей, которые были послами в Вашингтоне. Министров иностранных дел России, с кем мне посчастливилось работать. И, конечно, прежде всего, мы вспоминаем человека, с кем мне довелось работать особенно тесно – это Анатолий Добрынин. В беседах с ним я говорил: «Я уйду со своего поста раньше тебя. Надеюсь, что когда-нибудь я смогу прочитать отчеты о себе, которые ты отправлял». Я надеялся, что этого никогда не случится! Но сейчас это стало возможным благодаря историческому отделу Государственного департамента и Международной академии наук. Сегодня вечером я уже побеседовал с Анатолием; мы, ветераны тридцатилетней войны, вспоминали различные битвы, в которых нам довелось принять участие. Однако мы можем гордиться тем, что внесли свой вклад в преодоление опасностей, возникавших в международной обстановке, и способствовали ее оздоровлению.
Очень важно и то, что мы видим сегодня среди нас трех бывших послов США – именно они были на переднем крае. Именно им приходилось нести основную тяжесть переговоров. Министры иностранных дел время от времени появляются на публике, привлекая к себе внимание. Послам же приходится делать основную работу, оставаясь «за кулисами». Поэтому сейчас я хочу поблагодарить их. Посла Пиккеринга, посла Коллинза и посла Мэтлока. И конечно, посла Бернса, который с достоинством выполняет здесь свою работу.
Должен признаться, что я оставил текст своего выступления в отеле. Чтобы привезти его оттуда через московские пробки, понадобится, наверное, не меньше недели, поэтому я просто расскажу вам о своем опыте работы в контексте советско- и российско-американских отношений. Я размышлял об этом в то время, когда отмечалось двухсотлетие установления дипломатических отношений между Россией и Америкой. И – о, ужас, – я вдруг осознал, что принимал участие в развитии этих отношений в течение 57 лет – более четверти всей истории этих отношений! Первым русским, которого я увидел в своей жизни, был казак. Я служил в 84-й пехотной дивизии, находившейся на реке Эльбе в районе Мекленбурга. На Эльбе мы встретились с казачьей дивизией. Чтобы отметить это событие, наш генерал переправился через реку. Вернулся он без кителя, но зато с казачьей шпорой. Уже тогда я понял, что переговоры с Советами будут далеко не простыми.
Позже, в 50-х годах, я время от времени работал консультантом в нижнем эшелоне правительственных структур. В 1961 году я был консультантом Белого дома при администрации Кеннеди во время Берлинского кризиса. В моем сознании, как и в сознании многих американцев, произошли значительные изменения. В 50-х годах мы рассматривали Советский Союз как угрозу миру и вызов равновесию в мире. У нас возникали самые разнообразные идеи. После запуска первого искусственного спутника Земли мы думали, что далеко отстали от Советского Союза в области науки. Угрозы Хрущева в отношении Берлина были восприняты как сигнал о возможном вторжении в Западную Европу. Сейчас у нас есть доступ к документам того периода, из которых следует, что, при всем уважении к Советскому Союзу, в конце 50-х он был далеко не так силен, как мы думали. Хрущев хотел вести переговоры с Соединенными Штатами, но не знал, как это сделать.
Здесь я возвращаюсь к теме своего выступления. Как Россия и Соединенные Штаты должны действовать по отношению друг к другу? На первый взгляд, наши страны очень похожи. Каждая из них занимает значительную часть континента. Большая часть территории, на которой протекали основные исторические события наших стран, может быть соотнесена с конкретными периодами, когда возникали города – и возникали по воле человека. Американцы жили на континенте, защищавшем их от опасности вторжения чужеземцев – такая опасность была им неведома. Поэтому до недавнего по историческим меркам времени американцы считали – это подсказывал им жизненный опыт, – что они могут сами решать, принимать участие в каких-либо событиях или нет. Кроме того, мы обладали богатыми ресурсами, поэтому большая часть проблем, как мы их себе представляли, оказывалась решаемой. Это давало основания для неиссякаемого оптимизма, и американцы считали, что могли сами устанавливать сроки решения проблем.
Не мне говорить русским о том, что их жизненный опыт был совсем иным. Расширение России осуществлялось по воле государства. Людей перемещали в районы нового строительства. Границы России были всегда открытыми. Нападения были возможны практически с любого направления. Поэтому безопасность всегда имела для России иное значение, чем для нас. В Америке к внешней политике иногда относятся как к психиатрической проблеме – как если бы она в значительной степени зависела от отношений между людьми. Либо как к теологической проблеме – как если бы вы могли поставить перед собой большую цель и стремиться к ее достижению. Россия на собственном опыте всегда знала о наличии фундаментальных элементов, которые нельзя было преодолеть только усилиями человека доброй воли. Захватчики сталкивались с беспрецедентной верностью россиян сохранению своей страны.
Недавно я прочитал книгу о Карле XII. Его армии победоносным маршем прошли по странам Европы, и их кормили завоеванные страны. Когда же они пришли в Россию, то увидели, что российские крестьяне сжигают собственный урожай. Такого видеть им еще не доводилось. Это было предостережение относительно России. Если же быть откровенным, нужно сказать, что иногда, общаясь с иностранцами, русские думают, что следует начать общение с угрозы, чтобы ни у кого не возникло неверного представления о мотивах их действий и чтобы их не сочли слабаками. Довольно часто это приводило к непониманию.
Лично я тоже сначала рассматривал Россию как угрозу миру. Я написал это в 50-х годах, когда начал заниматься этим предметом. Затем у меня появились определенные вопросы. Я начал изучать ядерное оружие и спрашивал себя, какие политические цели стоят того катаклизма, к которому приведет ядерная война? Ядерный век породил несоразмерность между разрушительной силой оружия и политическими целями, для достижения которых это оружие могло быть применено. Я начал посещать так называемые конференции «Потуош» - некоторым из вас, наверное, известно, что это такое. Это были встречи ученых, которые, нередко очень наивно, пытались обсуждать проблемы ядерного оружия. Именно тогда я начал встречаться с русскими и работать с ними.
Когда я стал советником по вопросам национальной безопасности, положение в мире было чрезвычайно сложным. Мы вели войну во Вьетнаме. Полмиллиона наших солдат сражались за многие тысячи километров от Соединенных Штатов. Советский Союз только что оккупировал Чехословакию. Администрация президента Джонсона, бывшая у власти до нас, хотела организовать встречу на высшем уровне с советскими руководителями, однако из-за кризиса в Чехословакии встречу пришлось отменить. Поэтому диалога между нашими странами практически не было. С Китаем у нас отношений не было вообще, а ваши отношения с Китаем были очень сложными – сначала мы этого не понимали. Многие вопросы оставались нерешенными, например, берлинский вопрос. Раздел Германии не получил международного признания. Поэтому нужно было решить, в каком направлении двигаться.
Мы решили, что нам следует начать действовать широким фронтом, рассматривая одновременно много вопросов с тем, чтобы понять, возможно ли изменить наши отношения. Нам также было необходимо понять, сможет ли каждый из нас стать настолько приверженным к сосуществованию, чтобы не позволить кризисам выйти из-под контроля. Не скажу, что это оказалось легким делом, потому что в то время – как и сейчас – было много ситуаций, выходящих из-под контроля каждой из сторон, особенно на Ближнем Востоке; имел место ряд кризисных ситуаций, которые временами носили весьма интенсивный характер.
Те из вас, кто читал документы, опубликованные историческими отделами, знают, что мы никогда не жалели усилий для того, чтобы объяснить советским руководителям, что мы думаем и как анализируем международное положение. Мы не хотели, чтобы какие-либо действия основывались на краткосрочных соображениях. Постепенно был создан определенный уровень доверия. Нельзя забывать, что мы были идеологическими противниками. Мы хотели уменьшить способность Советов угрожать нам; Советский Союз, со своей стороны, делал то же самое. Однако мы попытались установить кодекс поведения, основанный на опыте.
Я рассказываю обо всем этом, частично, потому, что я старею – а старые люди всегда говорят о своей юности, – а, частично, потому, что хочу применить это к настоящему. Для Америки проблема внешней политики всегда заключается в том, чтобы избежать крайностей – изоляционизмом или принятием на себя обязательств, верой в то, что нам необходимо улучшить положение дел у себя дома, прежде чем делать что-либо за границей, и верой в то, что мы имеем право улучшать всех и вся за рубежом в качестве предварительных условий наших действий. Это проблема Америки. Проблема России заключается – или заключалась – в том, чтобы не зацикливаться на проблемах безопасности настолько, чтобы сделать невозможными соглашения на дипломатическом уровне. Ни одна страна не может иметь абсолютной безопасности, потому что абсолютная безопасность одной страны означает абсолютное отсутствие безопасности для других стран.
В последние годы мы живем в мире, совсем не похожем на тот мир, который я знал. Мир, который я знал, был миром двух сверхдержав, и хотя подчас в этом мире существовали большие опасности, у Советского Союза и Соединенных Штатов были достаточные средства для выхода из крупных кризисов. Правительства Советского Союза и Соединенных Штатов могут гордиться тем, что мы никогда не подходили по-настоящему близко к той черте, которая отделяла нас от войны друг с другом – как бы драматично ни писали об этом журналисты. Иногда мы угрожали друг другу, но никогда не были близки к развязыванию войны. Мы оберегали мир от ядерной войны.
Сейчас мы живем в другом мире. Мы живем в другом мире по ряду причин. Прежде всего, каждый может увидеть происходящее в реальном времени. Поэтому внешняя политика стала поистине демократической. Во-вторых, впервые в истории, любая часть мира может одновременно воздействовать на любую другую часть мира. В-третьих, изменяется структура международных отношений в том виде, в котором мы их знали.
Когда Россия стала великим государством и сформировалась Америка, в основе системы международных отношений лежало национальное государство. Национальное государство появилось в Европе после тридцатилетней войны, оно воплощало в себе принцип суверенитета и нерушимости границ – внешняя политика относилась к тому, что происходило за пределами этих границ – и принцип невмешательства во внутренние дела других государств. В наши дни во многих частях мира происходят важные изменения этой структуры.
Национальное государство зародилось в Европе, однако именно в Европе национальное государство в определенной степени теряет свое значение. Европейские государства делегируют часть своего суверенитета Европейскому Союзу, однако Европейский Союз еще не имеет такой лояльности, которая позволила бы национальным правительствам требовать от своих народов больших жертв. Поэтому в этом смысле происходит изменение структуры международной политики. Европейские страны осуществляют внешнюю политику, основываясь на том, что теоретики называют «мягкой властью», вследствие изменения их политических структур.
На Ближнем Востоке происходит другой процесс дезинтеграции государств. В этом смысле государства, появившиеся на Ближнем Востоке, были образованы после Первой мировой войны. По отношению к ним никогда не проявлялось такой лояльности, которой пользовалось европейское национальное государство. Проблемой для большей части Ближнего Востока являются нападки на структуру государства в ее существующем виде во имя универсальных принципов, не имеющих к этому никакого отношения. Как же можно в таких условиях поддерживать мир?
С другой стороны, в Азии национальное государство, созданное по европейскому образцу, находится в пике расцвета. Такие государства как Китай, Индия, Япония проводят политику, аналогичную политике европейских государств XIX века.
Я упомянул об этом потому, что американцам всегда хочется думать, что существует только один федеральный принцип, который применим во всем мире и который приведет к всеобщему миру. В настоящее время в разных частях мира существуют разные проблемы. Однако существует один фактор, объединяющий всех нас, сидящих в этом зале: вследствие исторической эволюции Америка стала сильнейшим государством мира, имеющим свои интересы во всех его частях. Америка особенно не стремилась к этому, но теперь это так.
Россия вследствие своей географии также имеет определенные интересы во всех частях мира. Ваша страна граничит с Китаем и Японией, а значит, с Азией. У вас есть границы и с радикальными исламскими государствами, и с Западом. Все эти границы создают определенные проблемы: азиатская граница – демографическую, исламская – идеологическую, в западная граница – историческую.
Когда я говорю о России в Соединенных Штатах, я часто повторяю следующую мысль: для того, чтобы понять, что делает Россия сейчас, следует помнить, что, в определенном смысле, она потеряла 300 лет своей истории. Россия вернулась в границы времен Петра Великого. Поэтому для нас естественно то, что там должны появиться независимые государства. Американцы верят и будут продолжать верить в это. Однако нам следует понять, что России приходится предпринимать большие усилия, чтобы приспособиться к новой ситуации. Нам нужно учитывать это. В то же время, Россия и Соединенные Штаты могут внести громадный вклад в дело мира во всем мире.
Когда я работал в Администрации, когда мы думали, что Советский Союз представлял для нас военную угрозу, соперничество между Китаем и Советским Союзом было для нас в определенной степени выгодным. Сегодня мы не заинтересованы в каких-либо конфликтах между Россией и азиатскими государствами. Мы заинтересованы в мирной и конструктивной эволюции в этом регионе. Что касается исламских государств, ни американцы, ни русские не хотят войны с исламом. В вашей стране высок процент исламского населения. У нас много друзей среди исламских государств. Однако радикальный ислам представляет для нас проблему, простирающуюся от Бали до любого места, где могут организовываться радикальные группы. В этом смысле у нас должна быть общая цель. Следовательно, мы должны иметь общую стратегию.
Как полагают на Западе, отсутствуют какие-либо причины для конфликтов между Россией и Соединенными Штатами вдоль существующих границ. Важно, чтобы все мы понимали основополагающие ценности друг друга. Очевидно, что мы не пришли к согласию относительно многих тактических шагов по тем вопросам, о которых я говорил. Однако я полагаю, что в отношении ключевых целей на Ближнем Востоке разница в подходах России и Соединенных Штатов не столь велика. Некоторые расхождения в тактике происходят от различий в оценке конкретных ситуаций. Когда я смотрю на перечень вопросов, стоящих перед нами сейчас, я отмечаю, что в последние месяцы упор был сделан на разногласия. Думаю, что они должны быть, могут и станут прелюдией к пониманию по фундаментальным вопросам.
В дипломатии всегда существует соблазн сделать упор на немедленные переговоры. Я считаю, что наилучший способ действий в дипломатии – начать с общего обсуждения целей.
Что мы пытаемся сделать? Каким мы хотим видеть мир через пять лет, а может быть, даже через десять лет? Что мы можем сделать сейчас в этом направлении?
Если взять, например, проблему Ирана, в чем разница в наших подходах? В отличие от нас, Россия не думает, что Иран значительно продвинулся в области создания ядерного оружия. Сейчас это представляет проблему, которая должна найти какое-то объективное решение. А мы должны быть в состоянии определить для себя, в какой точке продвижение к созданию ядерного оружия станет необратимым. Где бы ни была эта точка, каковы должны быть наши действия, когда произойдет приближение к этой точке? Если мы сможем прийти к согласию по этому вопросу – а я не вижу причин, препятствующих этому – мы будем в состоянии выработать общую политику, потому что ясно, что вам совсем ни к чему иметь ядерное оружие в руках радикальных исламистов у себя под боком.
В последнее время между нами ведутся интенсивные споры по вопросу о размещении американских противоракет в Восточной Европе. Не буду повторять сути этих споров, скажу только, что мы попытались сделать ряд предложений российской стороне, направленных на снятие озабоченности России. Посмотрим, что из этого получится. Россия тоже сделала предложение совместно использовать российские РЛС в Азербайджане в качестве элемента ПРО, и я публично защищал это предложение в Соединенных Штатах. Знаю, что у многих технических экспертов возникнут вопросы на этот счет, однако полагаю, что символическое значение устранения общей опасности путем реализации общего технического проекта позволит нам дать новый ориентир для международного сообщества.
Однажды мне сказали: выступая, всегда запугивай аудиторию, говори слушателям, что вскоре случится что-то ужасное, и они этого никогда не забудут. Однако я полагаю, что перед нами открываются большие возможности. В международной системе происходят изменения, подобных которым не было уже много столетий, а, может быть, никогда ранее. Думаю, что Россия и Соединенные Штаты могут внести достойный вклад в этот процесс.
Знаю, что после моего выступления вы сможете задавать мне вопросы, и надеюсь, что вы зададите конкретные вопросы, требующие подробного ответа. Я постарался рассказать об основных принципах общего подхода к внешней политике, всегда памятуя об очерке «К вечному миру», написанном немецким философом Эммануэлем Кантом несколько столетий назад. Он писал: «Когда-нибудь человечество придет к всеобщему миру. Вопрос заключается только в том, будет ли это результатом человеческого разума или катастроф такого масштаба, которые не оставляют иного выбора». Россия и Соединенные Штаты совместно обладают 95% ядерного арсенала на нашей планете. Мы прошли через эти опасности. Поэтому я полагаю, что мы можем внести свой вклад в достижение всеобщего мира, являющегося результатом человеческого разума.
Еще раз хочу сказать, что мне очень приятно находиться здесь: увидеть так много друзей и такой неподдельный интерес к предмету нашего обсуждения.